На днях прочитал ЖЖ sokol-jasnyi. Вспомнил вещь, которая очень нравится современным литераторам, но очень не нравится мне. Я называю этот стиль письма "облаком тегов".

Один из самых известных примеров такого "облака" - "Определение поэзии" Бродского. В таких стихах нет тематической цепочки, а если и есть, то выражается тема одним словом, чаще всего - местоимением. Каждое предложение, каждая новая строфа - как будто новая мысль, слабо связанная с предыдущей и не продолжающаяся в последующей. Такой текст похож на список афоризмов. Или перечисление ассоциаций к какой-то вещи, часто остающейся за кадром, так что о ней можно только догадываться.

Нити поэ
вижу:
портрет Чарльза Буковски на стодолларовой купюре

поэт не должен бояться патетики
как хороший наездник не должен бояться слишком ретивого скакуна

как известно у поэтов слишком чуствительная кожа
ещё - поэт рождается голым и одевается своей поэзией

некоторые одежды поэтов так длинны что
начинают напоминать королевские мантии

всю свою жизнь поэт пытается зачитать два приговора:
один - в осуждение, другой - в оправдание

эти приговоры он читает себе и миру

в конце концов поэт утешится собственным голосом
чем утешается остальной мир пока неизвестно

http://sokol-jasnyj.livejournal.com/163249.html


Обычное стихотворение с незамысловатым сюжетом вполне можно вытащить художественными приёмами: аллитерацией, замысловатыми формулировками, параллелизмом, композицией - всей этой интеллектуальной игрой. А вот стихотворение - "облако тегов" может надеяться на успех только если автор точно уловил все синонимы к предмету, который описывает.
С одной стороны, это сложно. Если выбрать неправильное начало, редкий читатель доживёт до конца. Или можно не заметить, как по пути поменялся предмет обсуждения, и половина стихотворения вылетит в трубу. С другой стороны, так как различные элементы связаны не слишком прочно, всегда можно поменять местами две-три строфы, чтобы получилась более приятная композиция. При желании можно оторвать половину текста и стихотворение ничуть не потеряет в своей информативности. Здесь можно было бы привести красивую аналогию с кристаллографией, но я не до конца продумал метафору, так что не буду.

Тысяча тонн турбопластика
Намедни в лондонской трубке
я видел Учителя Шри-Яшри-Путру.
Переливаясь фиолетово-серо-бордовым,
он улыбался и раздавал брошюрки
о том, что скоро
нам всем (поименно)
предоставят тела
из турбопластика.
Наши тела не будут:
стареть, потеть, ржаветь, стираться, разлагаться.
По истечении гарантии
их будут свозить в специальные места
и складывать одно на другое в высокие штабеля.
Тысячи тонн турбопластика.

http://sokol-jasnyj.livejournal.com/175861.html


Не знаю кому как, но мне читать такие тексты очень тяжело. Хорошо если это - действительно стихотворение. А некоторые начинают писать подобным образом в прозе. Когда сталкиваешься с таким набором фраз в три-четыре экрана длиной, всё внутри начинает сопротивляться чтению. И правильно, я думаю, сопротивляется.
Впрочем, есть у таких стихов и любители. Это те, для кого подобные фразы действительно связаны между собой некоторый непроизнесённой темой. Для них каждая строчка уместна, понятна и наполнена смыслом.
Как мне кажется, главная трудность при работе с такими стихами заключается в том, что в формате списка сложно развивать сюжет. А без сюжета мы получаем не историю, а статичную картинку. Надо постараться, чтобы её оживить.

Сумасшедшая
любовь - это большая тарелка
которую мы когда-то держали в руках
полную фруктов
и мёд тёк по нашим губам и рукам
и вина было много
но потом ты её отпустила
ты думала
я буду держать её для тебя
пока ты...
и теперь, спустя четыре зимы
ты так голодна
ты вернулась туда
где были ты и я
но вместо еды
ты собираешь
одни лишь
острые осколки
и облизываешь их
похожая
на сумасшедшую.

http://sokol-jasnyj.livejournal.com/144077.html


А то что авторы таких произведений постоянно не могут решить, любят ли они пунктуацию - так это вполне понятно. Даже ГОСТ для себя так однозначно и не решил, как оформляются списки. Я от себя предлагаю ставить маркер в начале и точку с запятой в конце. Остальное в принципе необязательно.

На днях прочитал "Крейцерову сонату" Толстого.
По-своему, интересная вещь. Если бы там не было разврата, абортов и насилия, то можно было бы давать её в школе, как пример поэмы в прозе - взамен длинным (и так и не законченным) "Мёртвым душам". Поэтические элементы - вроде регулярного повторения одних и тех же реплик, явной связи глав между собой, ровной ритмической структуре - видны так хорошо, что ни у кого даже вопросов не возникнет.
Поэтичность речи главного героя (а повесть - это практически сплошной монолог) заставляет думать, что мысли Толстого озвучивает сумасшедший. Но, может быть, так и надо.

Как иногда считается, самой интересной частью "Сонаты" было послесловие, написанное Толстым к первому изданию. В нём Толстой рассказывал: дескать, мне иногда пишут с вопросами, что вы, мол, имели в виду, когда писали то-то и то-то. И незамысловато отвечает: что я написал, то в виду и имел:

"... супружеская неверность сделалась во всех слоях общества самым обычным явлением.
И я полагаю, что это нехорошо. Вывод же, который вытекает из этого, тот, что этого не надо делать."


Послесловие особо забавно тем, что только первая треть в нём - дословный пересказ всех мыслей из повести про разврат и детишек. Вторые две трети - совершенно отвлечённая болтовня на тему того, поддерживал ли Иисус браки, и куда мы все идём. С логичным для Толстого тех лет выводом: нет не поддерживал, а идём не туда.

Но что-то я отвлёкся.
Цензура, получив рукопись, особо не жестила. Сначала текст сразу ушёл на полку (из-за разврата), но потом жена Толстого переговорила с императором, и тот разрешил издание повести. Пролежала она в застенках всего-то год-полтора. Того же Пушкина могли мурыжить десятками лет. На несколько месяцев "Сонату" запретили распространять и в США. Там на неё ополчились сразу и консервативное правительство (тоже за разврат), и движение феминисток (они оказались недовольны тем, что женщины описывались не как жертвы, а как виновницы и соучастницы того же разврата). Но вроде и там и там всё довольно быстро разрешилось. Как это всегда бывает, запреты только сделали тексту хорошую рекламу, и "Соната" - даром что ничего впечатляющего в ней не было - стала довольно популярной.

А потом царя свергли, Набоков написал "Лолиту", стали снимать хентайные аниме - и популярность "Крейцеровой сонаты" постепенно пошла на убыль.
Что мы, в самом деле, разврата не видели?

На днях прочитал несколько книжек Макса Фрая. То самое чтиво, которое называется лёгким. В том смысле, что пока читаешь, можно случайно отвлечься, задуматься о чём-то постороннем, через полчаса вернуться к тексту и обнаружить, что по сути ничего не изменилось. Места, в которых что-то происходит, помечены особо, и их ни с чем не перепутаешь.

Фентези мне всегда нравилось, поэтому было интересно. Хотя, насыщенность сюжета от рассказа к рассказу скакала очень сильно. Некоторые истории тащили на себе всю книгу, а некоторые были скорее филерами, призванными заполнить дыру между двумя соседними текстами (а заодно оправдать в следующем неожиданный сюжетный поворот).

Сэр Макс, главный герой, удивительным образом походил на женщину. Нарядам, цветам фонарей и формам носа в книгах уделялось на порядок больше текста, чем приключениям и волшебному стаффу, который как бы являлся основой книги. Главный герой в первом же рассказе, попав в новый мир, переодевается трижды, во втором - ещё раз, а потом получает отличный халат, но договаривается, что носить его будет не всегда, а только на службе. Хотя, чаще всего выбор одежды у парней его возраста выглядит примерно так:


Но это ладно. В итоге у парня, который выглядит как женщина и ведёт себя как женщина,сразу появляется подруга, которая ведёт себя ровно так же. Это придаёт каплю лесбийской романтики, но каплю совсем-совсем маленькую, потому что диалог между ними выглядит как скриншот из чатика, а не как разговор живых людей. С мужчинами, впрочем, сэр Макс разговаривает вполне нормально.
И вот кстати, в этих разговорах и сидит то практически единственное, что мне в этих рассказах не понравилось. Чёрт с ней, с гендерной литературой. Это - тема долгая, и мне сегодня как-то лень её анализировать. А вот отношение главного героя к другим персонажам никак не вытекает из того, что происходит на сцене, а формируется за кадром, о чём нас в лучшем случае уведомят. Главный пример - это начальник сэра Макса, товарищ Джуффин, который всегда именуется великим и ужасным, при этом ни его великость, ни тем более ужасность не показаны вообще никак. Судя по описаниям, он вполне милый дядька. Каждый второй рассказ начинается с указания, что у этого пугающего типа в тот день было необыкновенно хорошее настроение, а в остальных он в лучшем случае молчит. Это напоминает старую историю о том, как надо, и как не надо описывать характеры.

Неправильно:


Доктор Тырса, 2010 год

Правильно:


Клиника, 2001 год

Чтобы показать, что персонаж злой, циничный и справедливый, надо ставить его в такие ситуации, где он покажет свою злость, циничность и справедливость. А не в такие, где ему об этом говорят другие.

А не считая этого - всё хорошо.

Решил почитать "Госпожу Бовари", до которой почему-то так и не дотянулся, хотя и должен был её читать по школьной программе.
По старой привычке начал читать с предисловия. Первая половина его была посвящена тому, как повезло Флоберу родиться во времена французской революции, и как он не понял смысла Парижской комунны, как он реагировал на буржуазные реакции и тому подобное. Сразу понятно, что предисловие писалось ещё в советские времена.
Вторая половина началась с описания главной героини Флобера - самой Бовари, которая оказалась эгоистична, пошла, как и всё её окружение, идеал которой обретал смешные и тоже пошлые формы, подсказанные модной современной литературой. Было пояснено, что по ходу действия мадам Бовари окажется жалкой прелюбодеятельной женой, которую автор осудит за бессердечие и эгоизм, приведшие её к несчастью, безумию и смерти.
Не то чтобы мне было так уж интересно, чем закончится роман. Но всё равно автор предисловия сделал всё, что было в его силах, чтобы отпугнуть отважного школьника, случайно взявшего в руки эту книжку.